Диктант на тему василий песков

Главная » Статьи » Диктант на тему василий песков

Диктант на тему василий песков

Организаторы акции "Тотальный диктант" выразили возмущение в связи с заменой в Ульяновске текста Дины Рубиной на диктант Василия Пескова. Губернатор Ульяновской области Сергей Морозов заменил текст "Тотального диктанта" из-за того, что, по его словам, в текстах писательницы используется нецензурная лексика. По мнению губернатора, это не соотносится с концепцией Тотального диктанта. В свою очередь организаторы акции пояснили, что в тексте диктанта не было нецензурной лексики, поэтому губернатор не имел право заменять текст.

ДМ�?ТР�?Й БЫКОВ: На самом деле я думаю, что это может открывать замечательные перспективы. Губернаторы могут текстами Василия Пескова заменять тексты Пушкина, например. Потому, что у него тоже встречается обсценная лексика. А уж сколько её у Лермонтова, мне страшно даже и вспомнить. Думаю, что замечательная перспектива в этом смысле есть по замене Горького, который тоже очень много говорил о грубостях жизни. А иногда у него замечались и страшно сказать, резкие антиклерикальные выпады, про Толстого я уже не говорю.

Вообще, скоро мы будем изучать русскую литературу по текстам Василия Пескова, которого я глубоко уважаю. А если не хватит его, то по текстам губернаторов, которые тоже у нас все имеют огромную-огромную потенцию в смысле литературного творчества. Но беда в том, что они сами очень часто употребляют обсценную лексику. Настолько часто, что собственно только её в текстах Рубиной и вычитывают. Но в этом ничего нет страшного, зато у нас вырастет одухотворенное поколение.

КОРРЕСПОНДЕНТ: А вот когда на ваш текст в 2011 году писали тотальный диктант, вы не сталкивались ни с какими такого рода проблемами?

Д.БЫКОВ: Нет. Более того, тогда и национальный вопрос их не так сильно волновал. Потому, что сейчас главная проблема – это бурное обсуждение, имеет ли право еврейка Рубина, да к тому же проживающая в �?зраиле, давать русским детям диктант. Появилась уже совершенно гнусная статья Владимира Бондаренко, например. Который продолжает себя оппонировать в качестве цивилизованного патриота. Но он как раз, этот цивилизованный патриот пишет: «А что же это �?зраиль диктует русским школьникам»? Он же там замечает, что никогда, скажем, не отрицал таланта Дмитрия Быкова, но как раз вот языковых-то способностей он у него и не находит, да? Талант Дмитрия Быкова, он пишет, фантасмагорический. Не знаю, что он имеет в виду. Наверное, хочет сказать, что такой талант сочинения фантастических историй. Но у него вообще, как у всех русских патриотов, со словоупотреблением не очень хорошо.

После публикации Ульяны Скойбеды в «Комсомольской правде» о том, что как же это нам жительница �?зраиля диктует, русским детям, у меня вообще полное ощущение, что я попал в какой-то сюрреалистический роман. Представить себе такое в моей стране не мог бы никогда, даже в 11-м году, даже в разгар дела Бейлиса. А когда вспоминают о национальной принадлежности писателя, который пишет по-русски, читается всем миром, и имеет репутацию замечательного стилиста, это такой позор для страны! Это пахнет такими 30-ми годами в небезызвестной Германии, что просто здесь остается только покраснеть.

�? я со своей стороны вот этот поступок губернатора, в принципе расцениваю как впадение в окончательный сюр, в окончательную стилистику гротеска. Утешает меня в этом смысле то, что долго существовать в абсурде невозможно.

ЗАХАР ПР�?ЛЕП�?Н – Ситуация следующая. Я и не раз и не два уже встречал отклики в прессе и тем более в блогосфере, люди воспринимают этот тотальный диктант как какое-то государственное мероприятие, которое организует власть. �?з-за всего этого у них постоянно возникают какие-то претензии по поводу авторов данного диктанта. Собственно, претензии по поводу Дины Рубиной далеко не первые. Собственно, когда я писал в прошлом году диктант, там тоже были претензии – почему такой молодой да ранний, а почему тексты Чехова, а почему не тексты Бунина. Когда был Быков, там тоже был лай и вой. Это происходит периодически. А здесь уже достигло своего логического завершения в связи с гражданством Дины Рубиной и вылилось в такой удивительный факт, казус даже скорее, а не факт.

�? комментировать тут, собственно, нечего, потому что если у людей ума не хватает и здравого отношения к чему-то, то обращаться им нужно в какие-то лечебные учреждения, а не пытаться реформировать культуру на свой вкус и лад. Вот и всё.

Но я хочу сказать, что я вчера этот текст сам вчера читал Дины Рубиной, я как диктатор выступал в своём городе Нижнем Новгороде, и он был вполне логичный, разумный, не содержит пропаганды, русофобии, ксенофобии, это нормальный, на хорошем русском языке написанный текст, очень удобный для того, чтобы его диктовать.

Я предложил бы всем невротикам и истерикам по этому поводу не истерить, а отнестись к этому как к сугубо такому частному делу. �? этих ребят, которые придумали это в Новосибирске, я их безусловно поздравляю, потому что ещё 5 лет назад это была частная история, касавшаяся только одного новосибирского вуза, например, а сейчас это в 130 городах мира читают, диктуют, и надо радоваться просто на это, радоваться, что два обычных молодых человека подняли такой проект, привлекающий интерес к русскому языку, в котором участвуют тысячи, тысячи людей, о котором пишет пресса по всему света. Просто радоваться и благодарить их, а не пытаться устраивать…

Ну, с другой стороны, скандал прибавляет некого веселья всему этому, некую ауру такого лёгкого российского абсурда. Ничего, ничего. Нормально.

Заявление Оргкомитета "Тотального диктанта" по ситуации в Ульяновске

Вечером 6-го апреля из Твиттера губернатора Ульяновской области мы узнали, что он решил заменить текст для Тотального диктанта, т.к. Дина Рубина, по его мнению, не может быть автором текста для подобной акции в силу обилия ненормативной лексики в текстах ее произведений.

Такая замена не была согласована с нами – организаторами акции, поэтому информация о действиях Сергея Морозова вызвала, мягко говоря, недоумение. Этот человек пришел на чужое мероприятие и своим решением изменил правила его проведения.

Надеемся, что Сергей Морозов не ходит на футбольные матчи с участием ульяновских команд. Возможно, в таких матчах решением губернатора менялось бы количество футболистов в командах или расстояние до линии пенальти.
С подачи губернатора в Ульяновске был проигнорирован один из главных принципов акции – единство текста. В связи с этим то мероприятие, которое проходило вчера в ДК «Губернаторский» Ульяновска и было названо "Тотальный диктант", считать таковым нельзя. Результаты участников, писавших диктант на этой площадке, будут аннулированы.

На других площадках в Ульяновске участникам был зачитан текст Дины Рубиной. Нам очень не хочется огорчать тех участников, которые добровольно пришли проверить себя, поэтому мы произведем тщательную проверку соблюдения принципов акции на этих площадках, и если по ее итогам не будет выявлено нарушений, то результаты участников будут зачтены.
Причина замены текста, озвученная губернатором, кажется нам притянутой за уши. Ведь если опираться на эти критерии, придется в срочном порядке запретить для публичного прочтения тексты большей части авторов русской классической литературы.

Эту личную инициативу губернатора Морозова мы можем оценить не иначе как неуважение к акции, ее участникам и организаторам и использование имени проекта для продвижения местного мероприятия и самопиара Сергея Морозова.

Организация диктанта, как и участие в нем – дело добровольное, и если у Сергея Морозова возникли сомнения по поводу автора или текста, он мог просто не поддерживать эту акцию и никак не участвовать в ней. Но, видимо, было очень сложно остаться в стороне.

Ситуация в Ульяновске – яркий пример того, как агрессивная «поддержка» общественных инициатив органами власти оказывается губительной.

Мы как организаторы проекта гарантируем отсутствие в текстах, написанных для диктанта, сленговых элементов и элементов ненормативной лексики. Кстати, все тексты опубликованы на сайте проекта http://totaldict.ru/texts/.

Приносим извинения тем ульяновцам, которые собирались принять участие в Тотальном диктанте, но из-за действий губернатора не смогли это сделать.

«Спроси любого федерального министра – и они помянут Ульяновск добрым или иным каким словом», – не сказал, а сказанул пару лет назад на заседании регионального парламента сенатор от Ульяновской области Сергей Бажанов, продемонстрировав отменное владение бюрократическим вариантом русского языка. Но после субботнего скандала с «Тотальным диктантом» трудно подобрать для региональной власти какие-либо слова, кроме «иных», причем из специфического пласта обсценной лексики. Но я очень постараюсь, чтобы не подставлять редакцию «ЕЖа».

�?так, ульяновскому губернатору Сергею Морозову не понравилась писательница Дина Рубина, чей текст был зачитан по всей стране 6 апреля в качестве единого диктанта. «Творчество писателя, активно использующего в своих произведениях ненормативную лексику, не соотносится с концепцией «Тотального диктанта», акция, прежде всего, выступает за чистоту русского языка, за повышение культуры письма», – заявил он перед началом акции в Ульяновске. �? чиновники таки заменили текст Рубиной на фрагмент из очерка Василия Пескова о художнике Аркадии Пластове! В итоге в местном ДК «Губернаторский», на основной площадке тестирования, а также в 77 школах области писали диктант про Пластова, хотя в университетах – «канонический» текст Рубиной.

Организаторы «Тотального диктанта» заявили, что замена не была с ними согласована и что поступок Морозова вызывает недоумение: «Этот человек пришел на чужое мероприятие и своим решением изменил правила его проведения». Результаты участников, писавших диктант не по единому тексту, будут аннулированы. �?звинившись перед ульяновцами, которым губернатор сорвал участие в акции, организаторы отметили, что «ситуация в Ульяновске – яркий пример того, как агрессивная «поддержка» общественных инициатив органами власти оказывается губительной». Ульяновский блоггер �?горь Корнилов в связи с этим напоминает, что губернатор нарушил федеральный закон «Об общественных объединениях», где сказано, что вмешательство органов государственной власти и их должностных лиц в деятельность общественных объединений не допускается. А ведь диктант – чисто общественная инициатива, хотя ульяновские чиновники умудрились и ее «возглавить», и превратить в обязаловку.

«Я ничего не знал о том, что отрывок из моего текста взяли в Ульяновске для тотального диктанта», – сказал журналист «Комсомолки» Василий Песков. Таким образом, в Ульяновске покусились на его интеллектуальную собственность: публично воспроизвели фрагмент его произведения, не поставив в известность автора и не спросив его разрешения. Сам «Тотальный диктант» с его правилами тоже можно рассматривать как объект авторского права, а несанкционированное изменение правил – как нарушение этого права.

Писатель Дмитрий Быков расценил поступок Морозова как «впадение в окончательный сюр, в окончательную стилистику гротеска». А писатель Захар Прилепин сказал в эфире «Эха Москвы»: «Если у людей ума не хватает и здравого отношения к чему-то, то обращаться им нужно в какие-то лечебные учреждения, а не пытаться реформировать культуру на свой вкус и лад… С другой стороны, скандал прибавляет некого веселья всему этому, некую ауру такого лёгкого российского абсурда».

Быков с Прилепиным правы: гротеска и абсурда в этом деле предостаточно. Начать с того, что акция активно анонсировалась и на сайте облправительства, и на сайте регионального Минобразования, имя и творчество Дины Рубиной при этом никого не смущало. Потом у кого-то в Министерстве образования, подмявшем под себя диктант, замкнуло. Это не исключено – в силу особенностей чиновничьей анатомии, на которую однажды указал все тот же губернатор-абсурдист Морозов, заявивший: «Некоторым министрам лень задницы оторвать от теплого места и начать думать мозгами». Лучше бы и не отрывали. Но как на грех «поступил ряд обращений от местной общественности» (формулировка пресс-службы губернатора). «Общественностью» оказался ульяновский литератор Николай Марянин, автор гимна Ульяновска и Ульяновской области. Он разместил в блоге Морозова обращение, в котором выразил протест против «израильской матерщинницы Дины Рубиной». Марянин указал, что «в последние годы «тотальный диктант» оседлала оппозиция, в 2009-2012 годах тексты для него сочиняли Стругацкий, Прилепин, Быков». (Ранее, кстати, «Тотальный диктант» оккупировали другие оппозиционеры: Лев Толстой, Александр Бек, Василь Быков, Редьярд Киплинг, Николай Гоголь, причем Толстой тоже был «матерщинником» и не чурался приперчить свои бессмертные произведения крепким словцом, как же тогда не доглядели?) «Рубина уже более 20 лет не живёт в России, а книги её я прочитываю только до первой матерной фразы и выбрасываю», – пишет далее Марянин. В конце письма он восклицает: «Выходит, деятели «Единой России» книг не читают, и им всё равно, кого делать кумиром молодёжи?»

Чем не сюжет для писателя-сюрреалиста? Можно даже Быкову предложить, у него есть опыт написания плутовских романов. Отдаю сюжет бесплатно. Провинциальный поэт, автор гимна Территории Колобков и Летающих Тарелок покупает в магазине книгу жидомасонской писательницы-эмигрантки с целью отыскать в них тайный код, могущий подорвать духовность России. Но, наткнувшись на нецензурщину, поэт с негодованием забрасывает непристойный фолиант в угол. После чего с нетерпением ждет выхода следующего романа кощунницы, покупает и его, доходит до первой же непристойности и – вновь гадливо его швыряет. С годами в углу копится горка непрочитанных книг, символизируя собой пирамиду власти, а возможно, и смысл жизни бдительного литератора. О подвиге поэта узнает Глава Территории, он же Повелитель Колобков и Маг Летающих Тарелок, поэта издают миллионным тиражом за счет бюджета дотационной Территории, поэта принимают в «Единую Россию» и «Союз православных хоругвеносцев», ставят во главе Общественной цензурной палаты, а написанный им гимн включают в региональный компонент школьной программы для поголовного заучивания. Романы братьев Стругацких публично жгут на площадях, хотя гнилая интеллигенция пытается роптать, мол, «брат за брата не отвечает». Впрочем, вскоре обнаруживается, что поэт, не дочитав до конца ни одной книги духовной диверсантки, прошляпил тайный код, который скрывался в выходных данных. Целостность государства поставлена под угрозу! Поэта исключают из «Единой России» и в наказание заставляют переписать от руки все тома этой матерщины, разобрав каждое нецензурное слово по составу: приставка, корень, суффикс, окончание. Занавес.

Знаете, в чем тут еще абсурд? В том, что министр образования Ульяновской области Екатерина Уба – в прошлом профессиональный преподаватель русского языка и литературы, «Учитель года», между прочим. �? даже если губернатор Морозов вообще ничего в жизни не читал, кроме программы «Единой России», то она-то могла бы ему подсказать, что редко кто из классиков и современников избежал употребления обсценной лексики – во имя достоверности повествования или в качестве стилистического приема. Но случилось то, что случилось, поэтому теперь региональной власти следует быть последовательной в своем пуританстве (чуть не написал – «путиранстве») и запретить на территории области изучение Пушкина, Лермонтова, Толстого, Маяковского, Есенина, Бродского, Венедикта Ерофеева, Генри Миллера и других русских и зарубежных писателей-матерщинников, составивших славу мировой литературы. Если же этого не будет сделано, то мне останется только присоединиться к распространившему в сети мнению, что ульяновские власти обуял бес антисемитизма. Между прочим, еврейский общинный центр в Ульяновске периодически подвергается вандализму.

�? вообще, кто нас взялся учить русскому языку? «Мы видим о том, что…», «мы понимаем о том, что…» – стандартная конструкция в речах Морозова. У каждого местного журналиста есть в коллекции перлы «от губернатора». Я нашел у себя вот этот: «Я, как костлявая рука революции, бегаю с саблей, ищу, кому голову срубить. А должен быть самый шоколадный, белый и пушистый». �?ли этот: «Всех, кого Владимир Павлович озвучил, прошу принять меры…». Не прошла пресса и мимо случая, когда сам Морозов запустил матерком на аппаратном совещании.

А другие чиновники и депутаты, думаете, лучше? Нет, эти регулярно занимаются групповым изнасилованием русского языка в извращенной форме. Делюсь моей личной коллекцией:

«Мы перешли в остановленный вариант снабжения горячей водой» (это бывший мэр Сергей Ермаков хотел сказать, что они отключили горячую воду).

«Ветеринарная служба затрачивает огромные средства на мероприятия по укусам» (депутат ЗСО от «ЕР» Сергей Глебов о проблеме бродячих собак).

«Государственные объекты находятся в бесхозяйственном ведении» (депутат ЗСО от «ЕР» Алсу Балакишиева).

«Мы не боремся с неплательщиками, мы работаем по повышению собираемости платежей» (министр энергетики и ЖКК Сергей Гигирев).

«Ульяновск по количеству нарушений находится на самом предпоследнем месте» (бывший председатель комитета ЖКХ мэрии Владимир Егоров о качестве капитального ремонта).

Уж лучше бы выругались, ей-богу. Понятнее бы вышло.

Зачем Морозов, еще не отмывшись от скандала с Пластовской премией на полмиллиона евро, встрял в другой скандал, в очередной раз выставив область на посмешище? Есть большой соблазн присоединиться к версии Захара Прилепина о нехватке здравого смысла, но можно поискать и тенденцию. Тенденция у нас одна: делай, как Путин. �? если в Госдуме варится закон о нецензурной лексике в СМ�?, то мы забежим впереди паровоза и запретим ее здесь и сейчас – не только лексику, но и ее носителей. Заодно и оппозицию в лице Льва Толстого и Дмитрия Быкова прищучим. Почему Россия приобретает все больше черт «совка»? Потому что, как нам убедительно объяснил Дмитрий Орешкин, Путину надо держать все под контролем, ибо по-другому он не может. Назначенные губернаторы чистят себя под Путиным, иначе он вычистит их. Вот и копируют стиль. Как однажды оговорился тот же Сергей Морозов: «Отойдем от демократических форм и перейдем к более привычной».

Шаги по России. Памяти Василия Михайловича Пескова

Ушел из жизни Василий Михайлович Песков – писатель, ученый –эколог, путешественник, легенда и гордость русской советской журналистики.

Нет ничего случайного в том, что в самые критические времена для российского образования небезызвестный Всероссийский диктант в Ульяновской области писали по произведениям Василия Пескова. Так глубоко символично прозвучало его прощальное слово для молодого поколения.

Как все самое талантливое и одаренное в России Василий Песков – дитя русской глубинки. Он родился в 1930 году в селе Орлово Новоусманского района Воронежской области в семье машиниста и крестьянки. Работал пионервожатым, шофером, фоторепортером. Из провинциального журналиста газеты «Молодой коммунар» вырос в обозревателя «Комсомольской правды». Но именно здесь, на малой Родине, он полюбил русскую природу и испытал первую тревогу за ее судьбу.

В 1951 году он вступил в КПСС и никогда от нее не отрекался.

Его очерки в центральной советской прессе сразу становились событиями широкой общественной жизни большой страны. Он был кумиром, учителем и предметом подражания нескольких поколений молодых советских журналистов и писателей.

Главной и редкой особенностью Василия Пескова бесспорно было его литературное перо – «ахиллесова пята современной журналистики». По сути, он наследовал и развивал классическую традицию русской литературы – высокохудожественный очерк, поднимая журналистский жанр на вершины настоящей литературы – так, как это делали Герцен и Достоевский, Гончаров и Чехов.

Его замечательные книги: «Шаги по росе», удостоенная Ленинской премии, «Белые сны», «Край света», «Путешествие с молодым месяцем», «По дорогам Америки», (книга, написанная в содружестве с Борисом Стрельниковым), книга документальных очерков о космонавтах Терешковой и Быковском – все это правдивая история жизни советской страны и одновременно занимательная мировая география.

А телепередача «В мире животных», автором и ведущим которой он был вместе с Николаем Дроздовым более 13 лет, - образец высокого человеческого гуманизма и любви «к братьям нашим меньшим».

Ставшая бестселлером повесть В.Н. Пескова «Таежный тупик», поведавшая миру о трагической судьбе семьи староверов Лыковых, пронзительно талантливо напомнила России о ее драматической истории и моральном долге перед беззащитностью и человека, и природы на Земле.

Его заветной мечтой была идея восстановления в Бугурусланском районе на Оренбуржье водяной мельницы в память о любимом произведении С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука».

Увлеченный путешественник, он летал на Северный полюс, шесть раз побывал в Америке и пять раз в Африке.

Он страстно любил Россию и ее природу, но он любил и весь мир с его многообразием и тайной неповторимой красоты.

Последняя воля писателя и ученого выразились в просьбе развеять его прах над родными местами детства. Так захотел остаться и слиться с природой Родины ее верный и любящий сын Василий Михайлович Песков.

Текст книги "Война и люди"

Обычный коробок спичек. Я нашел его неожиданно, отодвинув ящик стола. Стол этот в отцовском доме забыли. Когда переехали жить на станцию из села, старый стол поставили в угол чулана. Там он, крытый тряпьем, связками старых журналов и всякой всячиной, отслужившей свой век, простоял много лет. Копаясь в тронутом червоточиной выдвижном ящике, я обнаружил жестянку похожих на гвоздики патефонных иголок, обнаружил значок с надписью «Ворошиловский стрелок», футляр отцовских карманных часов. В столе лежали пакет порошка «от желудка», картонный елочный заяц, изношенный рубль довоенного образца, самодельное шило, моточек пропитанной варом дратвы… И этот коробок спичек.

Обычный коробок. Обычный, да не совсем! На желтой морщинистой этикетке, в том месте, где бывает рисунок, наискосок стояли три строчки, очень знакомые строчки:

Наше дело правое!
Враг будет разбит!
Победа будет за нами!

Спички 41-го года! Я достал одну из коробки. Зажжется? Зажглась.

И вот уже все в доме – отец, мать, сестра – разглядывают находку. Всем интересно. Но только мама может припомнить… Я гляжу на нее: неужели не вспомнит? Вспомнила!

– Это ж с той осени…

Не ждите рассказа о пущенном под откос поезде, партизанском костре или даже о перекуре во фронтовом блиндаже. Спичками из коробка не поджигали бикфордов шнур, и вообще ничего из ряда вон выходящего не стоит за находкой в столе.

Той осенью по дороге из Воронежа на Тамбов через наше село Орлово двигалась большая пехотная часть. Вспоминая сейчас бесконечную серую ленту людей, идущих под осенним дождем, невольно ежусь от холода. Грязь, непролазная черноземная хлябь, и по ней гуськом, заткнув за пояс полы мокрых шинелей, движутся люди. Усталые. Молчаливые. Куда? Почему? Мальчишкам заботы и горе взрослых понятны не в полную меру. Мы бегали на большак менять на морковку и лежалые груши пилотки, ремни, звездочки, пряжки и были довольны, что в школу ходить не надо – в ней разместили больных солдат.

Не помню уж, сколько дней двигалось войско. Но только поздняя слякоть сменилась вдруг зимним морозом. Помню стук в окна: «Хозяйка, пустите хоть в сенцы». – «Все занято, идите дальше!» – отвечал вместо матери пожилой лейтенант. И он говорил правду. В избе и в сенцах на соломе вповалку один к одному лежали люди. Плакала на руках у матери маленькая сестренка. Нечем было дышать от взопревших у печки мокрых портянок, шинелей и гимнастерок. Но уморенные люди были рады теплу и месту. Все спали.

Голод тоже был спутником отходившего войска. Помню, как перед сном солдаты делили на столе аккуратно порезанный хлеб. «Кому?» – кричал веснушчатый младший сержант. Солдат, отвернувшийся к стенке, быстро ему отвечал: «Сухову… Тимофееву…»

Утром мать намыла чугун картошки и чугун свеклы – покормить постояльцев, и послала меня добыть огоньку. Это было простое дело: выходишь на улицу, смотришь, из чьей трубы идет дым, – туда и бежишь с железной баночкой за углями.

– Ты это куда? – спросил лейтенант, увидев меня на крыльце.

Я объяснил. Лейтенант полез в кирзовую сумку и достал спички:

– На, отдай матери.

(До сих пор сохранился на коричневом ребрышке коробка след от спички, которой в то утро была растоплена печь.)

Чугун картошки и свеклы солдаты опорожнили в один момент. Мать стояла у печки и говорила: «Ешьте, ешьте, я еще сварю, ешьте…»

Коробок спичек с той осени сохранился, конечно, случайно. Его положили в укромное место как некую непозволительную роскошь, как драгоценный запас огня на какой-нибудь случай. И вот мы держим его в руках. Тридцать четыре года… Все мы взволнованы. После очередной передачи о приключениях в Берлине Исаева – Штирлица мы собрались на кухне около печки, но в этот раз не о Штирлице разговор. С удивлением и большой радостью наблюдаю, как много может всколыхнуть в памяти маленькая реликвия. Отец вспоминает. Сестра.

Мама говорит так, что я жалею: нет магнитофона записать все, что она говорит. И мне тоже есть что припомнить.

Много сказано о войне. Но, может быть, любопытно услышать, что помнит о ней человек, бывший всего лишь подростком…

Запомнилось окончание и начало войны. Но так же хорошо помню уход отца на войну и возвращение его. Уходил он вместе с односельчанами в жаркий день августа. Километров пять я шел, держась за руку отца, в гуще людей. Помню, отец сказал: «А теперь возвращайся». Он достал из мешка кусок сахару: «Возвращайся. И помогай матери».

Оглядываясь, я видел, как отец скорым шагом догонял пыливших по дороге дядю Семена, дядю Егора, дядю Сергея, дядю Тараса…

Возвращался отец тоже летом. С проезжавшей мимо полуторки кто-то радостно крикнул: «Встречай батьку!» Я побежал к станции и в поле встретил сильно, как мне показалось тогда, постаревшего отца. На груди у него позванивали медали. За плечами – мешок. В одной руке – старенький чемодан, а в другой – патефон.

На нашей улице, увидев отца, многие бабы заплакали. Я понимал, что это значит, – уходившие вместе с отцом на войну дядя Семен, дядя Егор, дядя Сергей и дядя Тарас не вернулись.

Из гостинцев, какие отец разложил на столе, мне больше всего понравились цветные болгарские карандаши с надписью на коробке «Моливчета» и болгарский же кустарной работы патефон – фанерный ящик, обтянутый бумагой, напоминавшей обои.

Я побежал в сельскую лавку купить пластинки. Их не было там. Но продавщица, увидев мое отчаяние, порылась на полках и одну разыскала. «Моцарт. Турецкий марш», – прочел я название музыки. На другой стороне тоже был марш, но Бетховена… До позднего вечера в нашей избе гремели два эти марша. Мы с сестрой точили на брусочке патефонные иглы, снова и снова крутили пластинку…

Года два назад на концерте, услышав объявление ведущего: «Моцарт. Турецкий марш», я вздрогнул. Для меня не просто музыкой был этот марш.

Близко войну я не видел. Но она была рядом. Летом и осенью 42-го года горел занятый немцами Воронеж. Фронт был всего в двадцати километрах. Днем над «тем местом» стояла черная пелена дыма, а ночью небо становилось багровым. Было видно, как взлетают ракеты, как повисают и медленно опускаются вниз какие-то необычные яркие огни, были видны красные, желтые и зеленые трассы пуль. Мы с другом стелили постель на пологой крыше сарая и не со страхом, а с любопытством наблюдали за этим огненным небом.

Над селом к фронту помногу раз в день низко пролетали штурмовики – тройками, самолетов двенадцать-пятнадцать. Спустя полчаса тем же путем низко, прямо над крышами, они возвращались назад. Иногда их было уже не двенадцать, а девять-десять…

Воздушные бои истребителей. Взрывы случайных бомб. (Осколок одной, упавшей за огородами, врезался в нашу дверь.) Массированные бомбежки железной дороги (от села в пяти километрах), передвижение танков, автомобилей с пушками на прицепе, скопление войск в заповедном лесу – такой была полоса возле фронта. Вспоминая то лето и осень, дивлюсь отсутствию у людей страха. В первые дни войны, когда фронт был у Минска, было куда беспокойнее. Люди вязали узлы, заклеивали окна бумажными полосами, ночью маскировали каждую щель в окнах. Теперь же война была почти у порога, и жизнь тем не менее протекала своим чередом – каждое утро пастух Петька Кривой гнал пасти коз, и председатель колхоза Митрофан Иванович сам обходил избы: «Бабы, нынче на молотилку!»

Есть такое понятие: «обстрелянный солдат» и «необстрелянный». Если эти слова понимать шире, то в 42-м году все люди, вся страна, солдаты и женщины, дети и старики, были «обстрелянными». Все так или иначе участвовали в войне, понимали, что скоро она кончится, что дело очень серьезно и жаловаться на трудности некому. Мать находила все же слова нас подбодрить: «Мы-то в тепле. А как там отец…»

Глядя сейчас на карту, вспоминаю: географию начинал изучать не в школе и не по книжкам. Большая страна узнавалась по сданным и отбитым потом у врага городам. Минск, Смоленск, Киев, Севастополь… В ту осень, когда горел Воронеж, я узнал, что где-то совсем недалеко есть Сталинград. Не помню, чтобы кто-нибудь на нашей улице получал газеты, радио тоже не было. И только в разговорах этот город упоминался все чаще и чаще. С легким ранением, но совершенно седой, в село мимоходом из госпиталя забежал наш дальний родственник. Он получил ранение под Сталинградом и возвращался опять туда. Помню его слова: «Там ад».

В письмах отца раза два поминалась Волга, и мы догадывались: он тоже там. Мать, зажигая по субботам лампадку, молилась. Мои представления о боге в то время были неясными. На всякий случай мысленно я тоже просил рисованного Спасителя, строго глядевшего из-за лампады, не забыть про отца.

В церкви в нашем селе была пекарня. Отсюда машинами доставляли хлеб фронту. Из колодца у речки Усманки два усатых солдата в больших деревянных чанах возили в пекарню воду. Мы, ребятишки, помогали солдатам управляться с ручным насосом и получали за это в день полбуханки пахучего теплого хлеба.

От солдат-водовозов я впервые услышал, что, возможно, всем, кто живет в селе, придется эвакуироваться. И этот слух подтвердился. 1 сентября не открылась школа. А позже село в какие-нибудь две недели опустело. До этого у нас жили беженцы из Воронежа и Смоленска. Теперь сами мы испытали, как тяжело расставаться с домом. Выселяли нас, правда, всего лишь в соседнее село. Но день, когда клещами закрутили проволоку на дверном запоре, был для меня самым тяжелым за всю войну.

Нам дали лошадь. Помню возок со скарбом. Наверху сидят сестры (старшей – девять годов, младшей – три). Мама с братишкой на руках пытается втиснуть в поклажу оцинкованный тазик и решето. Сзади к телеге привязали козу. Старшему сыну надо было править этим возком.

Местом нашего назначения было село «Паркоммуна» (официально – «Парижская коммуна», а совсем просто – «Парижа».) С благодарностью вспоминаю хозяйку избы тетю Катю (стыдно, забыл фамилию), приютившую нашу орду. Всем нам – хозяйке с семьей и ее постояльцам – в одной-единственной комнате было тесно. Спали на печке и рядком на полу. Полынью глушили блох. По субботам топили баню. Из одного большого чугуна ели толченую картошку, запивая ее чуть подсоленным квасом. И ждали писем. Ах, как ждали в те годы писем!

Тетя Катя получала их аккуратно. Вслед за поклонами: «А еще привет куме Даше…», «А еще привет куме Вере» было и к нам участие: «А еще привет «выкуированным». Живите дружнее». Одно из радостных воспоминаний о тех временах: жили, и правда, сердечно, сплоченно, помогали друг другу, делились всем, чем могли.

О доме, однако, я думал все время. От «Паркоммуны» до родного села было всего восемь верст. И, конечно, трудно было не соблазниться глянуть: а что там сейчас, зимой?

Придя в село, я поразился тишине и безлюдью. Почти во всех домах были заложены окна, в кирпичных стенах низко, у самой земли, пробиты бойницы, от дома к дому прорыты траншеи. Теперь хорошо понимаешь: в селе была подготовлена линия обороны на случай, если бы фронт у Воронежа не устоял.

Хотелось взглянуть на наш домишко. Но я не дошел до него. Из хаты на большаке вышел военный: куда это мальчик идет и откуда? Выслушав меня, немолодой уже капитан (таджик или узбек) задумчиво похлопал рукавицей об рукавицу и поманил за собой в дом. Сидевшему возле печки солдату он что-то сказал. Тот поставил на стол котелок щей, нарезал большими ломтями хлеб. Пока я ел, капитан молча разглядывал мою шапку и варежки, потом полез в стоявший на лавке мешок, достал из него завернутый в бумажку желтоватый мягкий комочек какой-то еды и протянул мне: «Это понравится. Ешь». То была сушеная дыня. Второй раз это лакомство я попробовал двадцать два года спустя в Самарканде, и, конечно, сразу же вспомнил доброго капитана. Капитан сказал мне тогда зимой: «Ходить в село пока запрещается. Возвращайся. Матери можешь сказать: скоро домой!»

Теперь я думаю, капитан говорил со мной так потому, что знал хорошие новости. Новости эти шли из Сталинграда. Капитану уже было известно, «кто там кого», и он поделился с мальчишкой радостью.

Назад, в «Паркоммуну», по снежной дороге я не шел, а летел. И хотя новость моя – «скоро домой!» – была туманна и непонятна, мама сразу же побежала во двор, где тетя Катя колола дрова. Потом вдвоем они пошли к соседке. Потом мама побежала на другой конец села к тете Поле, жившей рядом с нами в Орлове. А дней через десять утром кто-то нетерпеливо постучал к нам в окно: «Немца выбили из Воронежа!» В тот же час мы с матерью нагрузили салазки дровами – и скорее, скорее в Орлово!

Наш домишко для обороны не приглянулся, все уцелело в нем. Мы протопили печку. И к вечеру на тех же салазках привезли двух сестер и братишку… Это было 25 января 1943 года – еще даже не середина войны.

Все самое дорогое в воспоминаниях связано с именем матери. С расстояния в тридцать пять лет особенно ясно видишь, какая ноша легла ей на плечи. Общие на всех взрослых военные тяготы, но, кроме того, – четверо ребятишек! (Старшему было одиннадцать.) И, по сложившимся обстоятельствам, ни карточек, ни пайков. Одеть детей, накормить, научить, уберечь от болезней… Какую великую силу духа надо было иметь в те годы женщине-матери, чтобы не впасть в отчаяние, не растеряться, в письмах на фронт не обронить тревожного слова.

Вспоминаю мамины письма к отцу. Она их писала печатными буквами, и на письмо уходила обычно целая ночь. Худые вести на фронт в те времена не шли. Мы сообщали отцу, сколько дает коза молока, кто пришел раненый, какие отметки в школе… По письмам выходило: живем мы сносно. Да и самим нам казалось: сносно живем – в тепле, одеты, обуты, не голодаем. И только теперь, понимая цену всему, знаешь, какими суровыми были эти уроки жизни для матери и для тех, кто в войну только-только узнавал жизнь.

Огонь добывали, либо бегая с баночкой за углями туда, где печь уже затопили, либо с помощью кремня и обломка напильника. Освещалась изба коптилкой. В нее наливали бензин, а чтобы не вспыхнул, почему-то бросали щепотку соли. Не больше щепотки – соль была драгоценностью: 100 рублей за стакан. Мыла не знали. Одежду стирали золой и речным илом. Сама одежда… На ногах, я помню, носил сшитые матерью из солдатской шинели бурки и клеенные из автомобильной резины бахилы. Рубашка была сшита из оконной занавески, а штаны – из солдатской бязи, окрашенной ветками чернокленника и ольховой корой.

Кормились в основном с огорода. Картошка, огурцы и свекла были нашим спасением. С хлебом же было так. Из колхоза зерно под метелку отправляли для фронта. Нам доставались лишь оброненные при уборке колосья. Целый день, не разгибаясь, собираешь колосья в мешок, сушишь, бережно растираешь в ладонях. Зерно потом веяли и мололи на самодельной мельнице – «терке». Я убежден: тот, кто держал в руках ломоть таким вот образом добытого хлеба (часто с примесью лебеды, свеклы, желудей), имеет верную точку отсчета в определении разного рода жизненных ценностей.

Тепло в доме доставалось тоже большим трудом, по нынешним представлениям, просто каторжным трудом. Пять километров до леса, полем, пять – лесом (чтобы найти сухостойный дубок или сосну). Таким образом, десять – в один конец и десять – обратно с тяжелой ношей. Чтобы не слишком болело плечо, жердину или вязанку дров обертывали травяною подушкой. И все равно: скинешь у дома ношу – к плечу нельзя прикоснуться. И это была обычная забота тринадцатилетних мальчишек. Однако не единственная забота. Маме приходилось работать на поле. И хотя дома руки ее удивительным образом до всего доходили и все успевали, нам с сестрой доставалась немалая часть забот: с весны до осени ухаживать за огородом (от него целиком зависело наше существование), готовить сено козе, добывать топливо, носить воду, варить еду, собирать колосья, молоть зерно, нянчить маленьких. И делалось это все помимо учебы в школе, помимо домашних уроков, помимо того, что нас, школьников, водили на колхозное поле (пололи просо, убирали свеклу, молотили подсолнух). Так война диктовала законы жизни и для детей.

Может странным кому-нибудь показаться, но я ничуть не сетую на судьбу, вспоминая эти четыре года. Прокручивая сейчас назад ленту уже более чем сорокалетней жизни, взвешивая, где, когда и чему научился, без колебания говорю: главная школа жизни приходится на эти годы.

Суровые, требовательные годы совпали для нас, военных мальчишек, с возрастными законами воспитания человека. Глубоко верю: уроки мужества, труд и трудности сейчас для подростков также необходимы. Их надо сознательно культивировать (в семье, в лагере, в школе) подобно тому, как физкультурой мы восполняем отсутствие естественного физического труда. В нужное время, в нужных дозах, с оправданной степенью риска обязательно надо учить человека тому, что жизнь от него непременно потребует.

Возможен вопрос: «Закалка, трудности… А детство? Во имя грядущих лет не лишится ли человек детства?» Опыт жизни говорит: нет! Конечно, были в войну ситуации (и немало их было!), когда подросток ставил под ноги ящик, рядом со взрослыми точил на станке снаряды, известно: мальчишки участвовали в партизанских боях. Тут все проходило по счету взрослого человека, и сама жизнь обрывалась (все было!) в тринадцать лет.

Но, вспоминая свое тоже нелегкое детство, я все же вижу его. Оно было! Было со всеми свойственными этому возрасту радостями. Хватало времени на забавы, на всякие выдумки, игры. Те же хождения в лес за дровами… Конечно, несладкое дело – подняться с постели в четыре утра, нелегка была ноша по пути к дому. Но было кое-что и другое. В лесу открывался мальчишкам огромный таинственный мир. Этим миром ватага из пяти-шести человек пользовалась в полную меру фантазии, любопытства и предприимчивости.

И была еще в нашем владении речка. Купали лошадей, доставали раков из нор, в половодье катались на льдинах (за это перепадали нам подзатыльники), ловили рыбу. На зимний Николин день дрались «на кулачки» – стенка на стенку по правилам – с мальчишками соседней Боддиновки. (Традиция, иссякшая только после войны.) Познакомились близко мы и с оружием. (Находки в прифронтовом лесу.) Стреляли из автомата, из винтовки, в логу взрывали гранаты и шашки тола… И удивляюсь сейчас: никто из нас не утонул, не упал с дерева, не подорвался, опасно не обморозился, не отбился от рук.

И не скажу, что росли мы дичками. Ходили в школу. И много, поразительно много читали. Книги, конечно, были случайные. Но если говорить о КПД их работы, он был огромным. Читали с жадностью! За хорошей книжкой всегда была очередь. И было заведено: прочел – расскажи! Так мы менялись книжками и тем, что узнали из книжек. И бывало еще: читали вслух, по очереди. Так, помню, мы проглотили «Приключения Гулливера», «Как закалялась сталь», «Человек-амфибия», «Айвенго», «Дерсу Узала». Если б в то время кто-нибудь нам сказал: через десять-пятнадцать лет можно будет дома сидеть у ящика с экраном и видеть, что происходит за тысячу километров, мы бы ни за что не поверили. Теперь, наблюдая мальчишек при передаче «Клуба кинопутешествий», я завидую им, но в это же время с благодарностью вспоминаю сидения у коптилки. Они нам что-то оставили в душах, эти зимние вечера у коптилки!

Что еще прорастало из детства? Думаю, наблюдательность, желание все испробовать, всему научиться. В те времена нельзя было ждать, что нужную, необходимую вещь ктонибудь в дом принесет и житейское дело кто-то исполнит! За все брались сами. Учились у взрослых и друг у друга, самолюбие подгоняло: Петька может, а я почему же?

Не бог весть какими сложными были наши дела по хозяйству. И все же. Вспоминаю, что мы умели. Мы – это пять одногодков и одноклассников с одной улицы: Петька Беляев, Володька Смольянов, Васька Миронов, Ваня Немчин и я. Мы умели косить, починить валенки, вставить в ведерко дно, почистить дымоход в печке, заклеить бахилы, умели наладить пилу, наточить косу, подправить крышу, сделать лестницу, грабли, сплести лукошко из хвороста, намесить глину для штукатурки, навьючить воз сена, смолоть зерно, остричь овцу, почистить колодец, нагнать на кадку лопнувший обруч. Чернилами по обойной бумаге писали плакаты для школы и сельсовета. В колхозе мы знали, как надо управиться с молотилкой. Научились ходить за сохой в огороде. И в конце концов догадались сделать тележку с колесами от плужка, облегчившую наши походы в лес за дровами… Такова несложная грамота жизни, которую и надо было освоить.

И если уж все вспоминать, то надо вспомнить и балалайку… Апрель, 1945 год. На просохшей проталине около дома маленький хоровод. Не хоровод даже, а так – собрались ребятня, три старухи сидят на завалинке, пришедший с фронта без ноги парень, ну и, конечно, девушки, ровесницы тех ребят, что ушли воевать. Веселья не было. Грызли семечки. «Под сухую» пели частушки. («Под сухую» – это значит без музыки: не было ни гармошки, ни балалайки.)

– Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку! Ребятишки, ну отняли бы у болдиновских…

Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала она…

В прошлом году я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:

– А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский…

– А помнишь, – говорю, – балалайку?

Нет, она не помнила.

…Тогда, весной, мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у болдиновских. Я выбрал самый тернистый путь: решил сделать.

Опустим недельную муку необычной работы… Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было на старой фанере, на струны пошли стальные жилки из проводов, лады на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме как акварельной, я не нашел. А, в общем, все было как надо. Да иначе и быть не могло – так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.

Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул струны. И чудо-юдо – балалайка моя заиграла. Заиграла!

Первой в круг с озорною частушкой вырвалась о н а. И пошла пляска под балалайку.

Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый, ничем не обязывающий поцелуй взрослого человека – награда мальчишке.

А мальчишке было тогда пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство. Детство… Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни – детство. И наклоняюсь к нему напиться.

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Погода в Санкт-Петербурге | Pogoda78.ru